racionalnost.ru -

купить или арендовать online
+7 (495) 545-21-33 support@site.su
  • Домены совпадающие с racionalnost
  • Покупка
  • Аренда
  • racionalnost.ru
  • 50 000
  • 500
  • Рекомендуемые домены
  • Покупка
  • Аренда
  • автоматически.рф
  • 70 000
  • 700
  • автоматические.рф
  • 70 000
  • 700
  • автосалонам.рф
  • 70 000
  • 700
  • агент.su
  • 26 668
  • 267
  • агентам.рф
  • 70 000
  • 700
  • агенту.рф
  • 70 000
  • 700
  • адам.рф
  • 150 000
  • 1 500
  • адвокатами.рф
  • 70 000
  • 700
  • адвокату.рф
  • 70 000
  • 700
  • активов.рф
  • 70 000
  • 700
  • алфавиты.рф
  • 50 000
  • 500
  • алые.рф
  • 70 000
  • 700
  • алюминиевые.рф
  • 50 000
  • 500
  • антивирус.su
  • 35 000
  • 350
  • антивирусы.su
  • 26 668
  • 267
  • арбитражное.рф
  • 100 000
  • 1 000
  • арбитражный.рф
  • 50 000
  • 500
  • армянская.рф
  • 70 000
  • 700
  • армянские.рф
  • 70 000
  • 700
  • архив.su
  • 43 334
  • 433
  • бабочки.su
  • 20 000
  • 200
  • базовая.рф
  • 70 000
  • 700
  • базовые.рф
  • 70 000
  • 700
  • банкомат.рф
  • 550 000
  • 5 500
  • беги.рф
  • 50 000
  • 500
  • безопасное.рф
  • 100 000
  • 1 000
  • безопасные.рф
  • 100 000
  • 1 000
  • берём.рф
  • 70 000
  • 700
  • бетону.рф
  • 70 000
  • 700
  • би.su
  • 26 668
  • 267
  • биологии.рф
  • 70 000
  • 700
  • близнец.рф
  • 100 000
  • 1 000
  • близнецы.su
  • 20 000
  • 200
  • блог.su
  • 68 334
  • 683
  • блоги.su
  • 68 334
  • 683
  • блондинки.su
  • 20 000
  • 200
  • бойся.рф
  • 70 000
  • 700
  • бонус.su
  • 43 334
  • 433
  • боры.рф
  • 150 000
  • 1 500
  • бота.рф
  • 70 000
  • 700
  • ботов.рф
  • 50 000
  • 500
  • боты.su
  • 20 000
  • 200
  • бригада.su
  • 20 000
  • 200
  • бруса.рф
  • 150 000
  • 1 500
  • букета.рф
  • 70 000
  • 700
  • букетами.рф
  • 70 000
  • 700
  • букетом.рф
  • 60 000
  • 600
  • букеты.su
  • 43 334
  • 433
  • бульвар.su
  • 20 000
  • 200

Воинствующий рационализм или “разумная рациональность”?

Дискуссия о перспективах научной рациональности в ХХ! веке, начатая за "Круглым столом" в "Независимой газете" (16.02.2000 г.) и развернутая в клубе "Свободное слово" (1), на мой взгляд, требует продолжения. Как писал Карл Поппер, "…победа в споре - ничто, в то время как малейшее прояснение какой-либо проблемы или ничтожнейшее продвижение к более ясному пониманию своей или чужой позиции - величайший успех" (2, с. 571). На такой успех я и рассчитываю. Мне кажется, что непроясненным остается среди прочего важный тезис о неконтролируемой экспансии естественно-научного подхода в области социально-гуманитарных наук и практик. Вышедшая недавно книга Олега Савельзона (3), посвященная "науке принятия решений" (decision science), дает прекрасный материал для обсуждения этого вопроса, а, если повезет, то и продвижения мысли в этом направлении. Сообразно сказанному меня интересуют не сами по себе достижения автора в науке принятия решений, а основания и приложения его трудов, кажется, достаточно характерные для представляемой им дисциплины. Так что следующие далее соображения вряд ли следует понимать как рецензию. Я использую книгу как материал для собственных размышлений, вектор которых далек от заявленных интересов Савельзона. Автор книги - не философ и не методолог, а специалист по части принятия решений, и адресована его книга, как я понимаю, другим специалистам в этой области, управленцам и политикам. Тем более подходит она для моих целей. Книга демонстрирует характерные особенности «науки принятия решений», представляемой автором как своего рода апофеоз рациональности. Я попытаюсь показать, что при наличии вполне разумных идей сами по себе становление и бурная социализация «науки принятия решений» при современном состоянии мысли, скорее, иррациональны. Книга же тем не менее может быть интересна философам и методологам, с одной стороны, как попытка – пусть и предпринятая с переменным успехом – практического приложения такой важной категории как рациональность, а, с другой, как образец той интеллектуальной пищи, которая пользуется спросом у политиков и управленцев. Соответственно моя основная цель в данной статье - самоопределение по отношению к позиции Савельзона и проведение четкой демаркации между нашими взглядами. Одновременно я надеюсь продвинуться вперед и по содержанию обсуждаемой темы. Здесь нас ждут непростые вопросы, связанные с основополагающими для обсуждаемой темы категориями и понятиями. Но обо всем по порядку. Савельзон обсуждает пути рационализации – в России и Израиле – системы принятия общественно значимых решений. Выбор именно этих двух стран обусловлен не только очевидной причиной – личным опытом автора, – но сверх того аргументируется еще и общностью социокультурной ситуации, которую Савельзон видит в глубокой неудовлетворенности большинства граждан сложившимся в их странах положением дел. Эту неудовлетворенность он связывает с господствующей в России и Израиле нерациональной системой (или системами) принятия политических решений. Впрочем, мы не найдем в книге достаточно развернутой аргументации в пользу сделанного выбора: такая аргументация должна была бы включать сравнительный анализ существующих систем принятия решений в разных странах, что могло бы стать предметом не менее интересной, но другой работы. Меня вполне устраивает квалификация избранного материала как примера для мыслительных построений Савельзона, и я отметил бы здесь одно важное, по крайней мере для России, обстоятельство. Чем глубже происходящие в стране перемены, тем более глубокого переосмысления требуют господствующие представления о нашем мышлении и деятельности, о нашем мире и о нас самих. Фундаментальные представления, казавшиеся незыблемыми в стабильных условиях, «плывут» и требуют коренного пересмотра в нынешней социокультурной ситуации, сообразно этой ситуации. Скоропалительный отказ от идеологии марксизма-ленинизма здесь совершенно недостаточен, а пересмотр методологических и глубоких мировоззренческих позиций далеко не закончен. Боюсь, что эти простые мысли не осознаны до конца нашими политиками, а в какой-то мере, может быть, и интеллектуальной элитой (4). Но именно из этого, на мой взгляд, следует особая актуальность для нас понятийной работы вообще и, в частности, проработки категории рациональности. Савельзон основывает свои построения на идее «процедурной рациональности», оформленной еще в 1978 г. нобелевским лауреатом Гербертом Саймоном в статье с емким названием «Рациональность как процесс и продукт мысли» (5). Используя эту идею, автор книги предлагает грандиозный проект трансформации общества на основе радикального повышения процедурной рациональности 1) в культуре принятия решений и 2) в демократической системе политического управления. Причем продвижение в первом он считает условием существенного продвижения во втором. Чтобы уже не возвращаться к этой теме, скажу сразу, что проект, с моей точки зрения, нереализуем по ряду причин, в частности хотя бы потому, что автор не доводит до логического конца собственного, невзначай сделанного различения и не учитывает, что пространство культуры и пространство социальных ситуаций (где осуществляется среди прочего политическое управление) требуют совершенно разных методов, средств и техник работы. При этом в большинстве случаев добиться своего в конкретной ситуации много проще, чем изменить господствующие в обществе (и часто не рефлектируемые) культурные нормы, эталоны и образцы деятельности (6). Вместе с тем сама идея процедурной рациональности, к сожалению, мало известная в России, представляется мне в высшей степени плодотворной и особенно важной именно для нашей страны: известно же, что демократия это прежде всего процедуры. Как я понимаю (подробнее об этом дальше), речь идет о дополнении (или снятии?) известной типологии Макса Вебера (7) таким типом рациональности, который ориентирован не на цели и ценности, а на процедуры принятия решений (и их реализации – добавил бы я от себя, ибо Вебер в отличие от Савельзона работал отнюдь не в предметной действительности «науки принятия решений» – М.Р.). Собственно, обсуждается приложение в теории принятия решений известного принципа, согласно которому качество продукта определяется организацией и качеством работы по его изготовлению. Однако в науке принятия решений (если считать, что таковая существует не только в социальной, но и в мыслительной действительности) этот принцип приобретает не только другую формулировку, но и самостоятельное значение: процессы принятия решений можно организовать рационально, что, как полагает автор книги, обеспечивает и высокое качество (рациональность) будущих результатов. Здесь, на мой взгляд, зарыта собака: между принятием решения и получающимися в итоге результатами лежит область претворения в жизнь принятых решений, или, выражаясь метафорически, пропасть, где среди прочего начинается известная дорога, вымощенная благими намерениями и ведущая в ад. Читая работу Савельзона я столкнулся с характерной ситуацией: почти во всем соглашаясь с автором идеологически, я, как правило, не мог принять используемые им онтологические картины и согласиться с тем, что касается методов и средств движения к намечаемым целям. Возникает мысль, что с рациональностью дело обстоит много сложнее, чем считает автор: веберовская типология, даже вместе с процедурной трактовкой рациональности, отнюдь не исчерпывает содержания этой категории, не исчерпывает (как считал сам Вебер) и типов ориентации человеческих действий. Вместе с тем возникают сомнения насчет рациональности построений самого Савельзона, но некоторая, как мне кажется, прямолинейность и упрощенность умозаключений автора имеет свои преимущества: читатель оказывается перед необходимостью думать самостоятельно и при этом сталкивается с непростыми вопросами. Непроясненным в книге остается статус «процедурной рациональности». На интерпретацию рациональности как философской категории процедурная рациональность не тянет: она не может ни заменить, ни отменить ценностно- и целеориентированного действия. Наиболее логичным кажется рассмотрение ее как еще одного типа в рамках этой веберовской типологии. Собственно, она и вводится Савельзоном в оппозиции к целерациональности, но при этом он пишет в предисловии к книге: «Правильно понять мою концепцию можно только в том случае, если помнить: когда я веду речь о рациональности, имеется в виду именно (из контекста следует: и только, исключительно – М.Р.) процедурная рациональность». Макс Вебер был не в пример осторожнее. Различая идеальную действительность и реальность, он, вводя свои идеальные типы, специально оговаривался, что в чистом виде они в жизни не встречаются. Савельзон рассуждает иначе. Лишив себя с самого начала возможности обсуждать процедурную рациональность как один из типов рациональности и тут же нарушив это жесткое ограничение, он вслед за тем, словно спохватившись, определяет процедурную рациональность принимаемых решений как соответствие… рекомендациям науки принятия решений. В этом пункте Савельзон в корне расходится с Саймоном, который, вводил понятие процедурной рациональности, противопоставляя ее «содержательной» теории принятия решений и избегая чрезмерной определенности.[1] Вопрос о том, насколько рациональны сами эти научные рекомендации («технологии») не обсуждается. Я постараюсь показать далее, что рациональность этих рекомендаций, как и некоторых онтологических утверждений, сделанных в книге, как минимум, спорна. Начну с важнейшего для меня рамочного тезиса. «В настоящей работе понятие рациональности относится к принятию решений», - пишет Савельзон. Сосредоточившись на методах принятия решений, он забывает о том, что, какими бы рациональными ни были решения, а «в жизни», т.е. в ходе их реализации, как правило, будет получаться совсем не то, что хотели «ЛПР» - лица, принимающие решения. И это тем более верно, чем о более масштабных решениях приходится говорить. Сказанное, конечно, не повод для принятия нерациональных решений, но жесткое ограничение для пользователя соответствующей науки (и рецензируемой книги). Из этого также следует, что подлинная рационализация системы принятия решений возможна только после упорядочения и рационализации наших представлений о процессах и – в целом – системе реализации наших замыслов и решений как объемлющей для первой. Савельзон неявным образом исповедует противоположную точку зрения: для него объемлющей оказывается рамка принятия решения. Как решили, так и реализуем. На мой взгляд, это не логика реализации более или менее сложных решений, а логика исполнения воинских приказов. Действительно, в системе реализации наряду с нашими решениями задействованы, например, решения наших противников или хотя бы просто «сопротивление материала»; учитывать надо еще и интеллектуальную инфраструктуру принятия и реализации решений: системы мониторинга, авторского надзора, экспертизы, наличие политической оппозиции и т.п. Но ничего подобного мы на сегодняшний день не имеем, нет речи обо всем этом и в книге Савельзона. Все эти «вещи» обсуждаются обычно сами по себе, вне контекста и системы реализации замыслов и решений. Помимо общей постановки вопроса я могу сослаться лишь на одну статью, где предпринята попытка вчерне наметить предметную область, – разумеется, не науки, а хотя бы рефлексии и размышлений по этому поводу (8). Что же касается науки принятия решений, то она ограничивается представлением всего этого контекста как «ситуации неопределенности», или риска. Не думаю, чтобы подобное представление (где, поистине, «смешались в кучу кони, люди») могло заменить достаточно сложную, пусть и намеченную лишь вчерне онтологическую картину. Другое дело, что оно могло бы встроиться в эту картину, но, спрашивается, где и когда? Применительно к современному состоянию мысли я таким образом проблематизирую правомерность самой квалификации наших возможных рефлексивных соображений о принятии решений как науки. Я бы сказал и больше. Представление предшествующей работы преобразований в превращенной и свернутой форме «решения», строго говоря, исключает (или, как минимум, затрудняет) его реализацию: решение приходится исполнять. Дело в том, что с принятого (уже, в прошлом) решения начинается исполнение; реализация же происходит непрерывно, начиная с формирования замысла, сперва в знаковой форме и затем в материале. Замысел последовательно реализуется в концепции, программе, проектах, планах и только затем в работе исполнительской системы с материалом. Или точнее: замысел реализуется в концепции, концепция – в программе и т.д. «Решение» не локализуется, оно «размазывается» во времени, превращается в «решАние», исчезает. Вся история формирования и проработки замысла включается в реализацию: это и позволяет осознанно и целенаправленно сохранять или изменять его первоначальный смысл. Но история снимается «решением». Коренное отличие «твердого» решения от замысла состоит в том, что замысел (исходный смысл задуманного) пластичен, лабилен, он может сколько угодно меняться в ходе своей проработки и реализации вплоть до принятия решения и включения исполнительной системы. Другими словами, «принятое решение» осмысленно постольку, поскольку в дальнейшем предполагается именно его (этого решения) осуществление. Но, повторю, богатый опыт говорит о том, что это получается далеко не всегда: в ходе претворения в жизнь в силу разных причин часто получается совсем не то, что было зафиксировано в «решении». Применительно к замыслам такое положение дел нормально, однако, как относиться к нему в случае отклонений от принятого решения? Можно закрывать на это глаза, искренне не придавать этому значения, либо делать вид, что все идет по плану, но рациональное отношение предполагает две возможности. Либо принятое решение объявляется нормой, и всякое отклонение от него должно быть минимизировано (это и есть система исполнения), либо за норму принимаются как раз отклонения, решение тем самым проблематизируется, и мы возвращаемся к стратегии реализации. Во втором случае можно и артифицировать эти перемены, направить их в нужном – сообразно смыслу дела – направлении. (С этой возможностью связаны между прочим все практики «демократии участия».) Так или иначе в своем первозданном виде принятое решение может быть воплощено в жизнь только исполнительской системой. Таким образом, можно говорить о двух стратегиях претворения в жизнь наших замыслов (проектов, решений): реализации и исполнении. В рамках намеченной таким образом картины можно указать функциональное место для принятия решений и связанной с ним науки. Это место отвечает моменту смены стратегии, переходу от «творческой» реализации к «механическому» исполнению. В этот момент (но не ранее) приобретают смысл слова о ситуации неопределенности и риске: до того говорить о неопределенности ситуации бессмысленно («неопределенность» как раз дает простор «творчеству»), а риск, в сущности, только и может быть оценен применительно к включению механизма исполнения. Я не буду развивать далее эту тему, она заслуживает самостоятельного рассмотрения. Но Савельзон не делает таких различений. Его книга (как и вся «наука принятия решений»), в сущности не касается реализации в указанном смысле. Она неявно ориентирована на вторую из названных стратегий, но написана так, как будто охватывает картину целого. Именно претензии автора на универсальность и возникающие при этом коллизии дают богатый материал для размышлений. Например, автор выделяет шесть этапов принятия решений, или, как он пишет, «фаз сбора и обработки информации»: от «уяснения общих целей и диспозиций по проблеме» до «обработки [сделанных] оценок вариантов решения и выбора наиболее предпочтительного из них». Мало того, что перечень этот достаточно произволен, но в нем отсутствует ключевая, на мой взгляд, работа самоопределения; анализ ситуации подменяется «изучением условий и факторов…», а все остальные фазы соответственно толкуются в научно - позитивистском духе, т.е. речь идет преимущественно об объективно и независимо от нас существующих вещах: «факторах», «знаниях», «данных», подлежащих к тому же математической обработке. Но, если «обстоятельства» существуют независимо от меня, то ситуации без меня нет. Поскольку в одних и тех же обстоятельствах у меня будет одна ситуация, у вас, читатель, другая, а у Иванова, Петрова или Смита – третья. И какая она будет, - зависит от самоопределения каждого из нас, т.е., в частности, от тех самых ценностей, целей, интересов, о которых в книге тоже написано, но не операционально (в отличие от «данных»): их-то математически не обработаешь. Методология работы с ними совершенно иная. По этому поводу многие тома написаны, но, конечно, за рамками «науки о принятии решений», хотя бы потому, что классическая наука не имеет средств работы с такими «вещами», а разработанные для этого методологией средства в классическую науку не вписываются (9). Важна также трактовка автором проблем и проблемной ситуации. Как он справедливо отмечает, «довольно часто лицо, принимающее решение, не в состоянии точно сформулировать свою цель (дальше самое интересное – М.Р.), или, как говорят в науке принятия решений, построить проблемную ситуацию – четко и детально описать разность между текущим и желаемым (целевым) положениями». Проблемная ситуация оказывается едва ли не синонимом цели, и одновременно теряется определяющее различение проблемы как цели, не обеспеченной средствами достижения, и задачи, для решения которой мы располагаем всем необходимым. Трактовка проблемной ситуации как ситуации неудовлетворенности существующим положением дел и осознания необходимости перемен («разности между текущим и желаемым состояниями») «склеивает» проблемы и задачи. Отсутствие фундаментального различения проблем и задач, в свою очередь, приводит к тому, что дальнейшие построения осуществляются в задачной постановке. Это как раз то, что надо для исполнительской системы, но этого заведомо недостаточно для реализации. В ходе дискуссии автор книги признал, что при указанном способе различения проблем и задач его построения (как, я думаю, и построения науки принятия решений в целом) не могут распространяться на проблемные ситуации, или, как он выражается, на «проблемы, требующие творческого решения». Поскольку однако в книге это признание отсутствует, получается ровно то, о чем говорилось выше: рекомендации, относящиеся к узкому классу ситуаций, преподносятся как универсальные, пригодные во всех случаях жизни. Эта тема – одна из ключевых, поэтому ее стоит обсудить подробнее. Задачи предполагают непосредственное (работа в библиотеке этому не мешает) решение, а проблемы требуют предварительной выработки отсутствующих методов и средств их решения. При этом в методологии проблемы и задачи трактуются как функциональные понятия. Иными словами, сама по себе никакая постановка вопроса не является ни проблемной, ни задачной. Это мы можем ставить вопрос так или иначе на основе рефлексивного анализа, если различаем эти способы постановки. Сама постановка проблемы (как, впрочем, и задачи) оказывается особой и очень непростой работой. Но если постановка задач достаточно подробно обсуждается в хороших курсах логики и математики, то с прблематизацией, формированием «знаний о незнании» дело обстоит хуже. Хотя эта процедура была описана впервые еще в ХY веке Николаем Кузанским, в дальнейшем она почему-то в практике не использовалась. Важны последствия принятия той или иной стратегии. Отказываясь от использования известных средств достижения цели (независимо от того, располагаем ли мы ими актуально), мы разрабатываем новые, обогащаем арсенал своих методов и средств, умножаем число степеней свободы, развиваемся. Неважно, модифицируем ли мы при этом известный метод решения или разрабатываем новый; важно другое – то, что происходит перенос внимания с объекта нашей деятельности на саму эту деятельность, ее методы и средства, т.е. осуществляется знаменитый «рефлексивный выход». Напротив, пользуясь наличными средствами, мы в лучшем случае функционируем, а когда они не релевантны ситуации, автоматически получаем так называемый «фиктивно-демонстративный продукт», решение «для галочки», «для науки», пригодное лишь для отчетности, но никак не для практического использования. Естественно, в тех случаях, когда мы располагаем необходимыми средствами, решение задач как таковых вполне осмысленно, а иногда может оказаться даже не тривиальным. Я, например, охотно поддержал бы тезис Савельзона о том, что недостаточное внимание к ранним этапам проработки и принятия решений в общественно важных вопросах приводит к манипулированию мнением представителей заинтересованных позиций (как, впрочем, и просто к принятию далеко не лучших решений). В особенности это характерно для существующей – и не только у нас - системы выборов, в итоге способствующей победе отнюдь не самых достойных личностей. Именно обсуждение возможностей и путей изменения этой системы представляется мне наиболее перспективным направлением приложения развиваемых в книге идей. Вопрос, понятное дело, не только и не столько в преимуществах мажоритарной или пропорциональной системы, а в том из кого и как выбирать: в процедурах выдвижения и отбора кандидатов. Солидаризируясь с автором в указанном пункте, я вместе с тем с трудом понимаю его отношение к демократии участия (participative demoсracy), разнообразные процедуры которой, по идее, ориентированы в том же направлении. Странным (для меня) образом Савельзон ведет родословную своей «концепции рациодемократии» из положений науки принятия решений (ей-ей, в отсутствие рамки и контекста реализации этих самых решений меня так и подмывает назвать эту науку и порожденную ею «высокую технологию» наукой о выстилании благими намерениями дороги в ад), оставляя при этом демократии участия роль одной из «косвенных научных (? – М.Р.) предпосылок». Думаю, что наука на этом месте появится лет через пятьдесят, пока же мы имеем практику и более или менее удачные попытки ее рефлексивного осмысления. Предложения Савельзона, в т. ч. и по изменению системы выборов, прекрасно вписываются в рамки сложившейся практики. Но автор рассматривает именно систему выборов как то звено, за которое надо тащить всю цепь «очищения политики от грязи», не обсуждая всерьез других стратегий. Его право, конечно, но на мой взгляд, такое решение вряд ли можно признать рациональным: с одной стороны, по существу, игнорируется богатейший (позитивный и негативный) опыт демократии участия, с другой, – читатель и вовсе лишается возможности выбирать. В отличие от Савельзона я связываю перспективы движения в намечаемом им направлении не с грандиозными проектами, а прежде всего и в основном именно с демократией участия: не с насаждением рациональности через посредство «верхов», не с принятием новых законов и изменением системы выборов, а с выращиванием «снизу»; не тотально «в обществе» в целом, а локально - в связи с решением того или иного конкретного вопроса, т.е. в соответствии с идеей «частичной социальной инженерии» Карла Поппера (10). Если уж двигаться к «рациодемократии», то посредством демократии участия, а не наоборот, как это предлагает автор книги. И конечно, все здесь начинается с «самых мелких и элементарных задач общественного самоуправления», которые не увлекают нашего автора, но только на примере которых и можно прочувствовать и понять все тонкости процедур демократии участия. В целом я веду здесь речь о своего рода «рокировке» по отношению к господствующим в обществоведении онтологическим картинам: выборы и вообще представительную демократию предлагается рассматривать как частный предельный случай демократии участия. Я добавил бы к сказанному, что сам термин «демократия участия» неудачен: речь должна идти, конечно, об участии в управлении, а никак не во власти (кратос). Но различение власти и управления надо обсуждать специально (11), тем паче, что оно имеет прямое отношение к различению управленческой (реализация) и властной (исполнение) стратегии претворения в жизнь замыслов. С другой стороны, термин «демократия участия» получил широкое хождение. Сохранять этот неудачный термин приходится еще и потому, что в последнее время на Западе он вытесняется термином и понятием «прямой демократии» (Direct democracy), которую я именовал бы «интернет-охлократией» и не смешивал с демократией участия: что получается, когда кухарка начинает управлять государством, мы уже знаем, и интернет вряд ли может что-нибудь изменить. Суть дела здесь, кстати, тоже в различии процедур. Из числа известных мне политических концепций сказанное ближе всего к концепции Юргена Хабермаса (12) с его «публичным употреблением практического разума» и ставкой на коммуникацию, которая кажется мне более реалистичной, чем ставка на рационализацию. Хотя Савельзон в своей книге расправился с Хабермасом на одной страничке, я позволю себе сослаться на успешный российский опыт практического употребления этого круга идей, а именно на организационно-деятельностные игры как форму организации коммуникации и проблематизации в рамках процедур демократии участия (13). Ничего подобного Запад не знает. По этому поводу уместно вспомнить пример с выборами. Квалифицируя ситуации выдвижения и отбора кандидатов как задачные и рассуждая привычным образом, Савельзон предлагает некие универсальные технологии их разрешения. Можно однако представить те же ситуации как проблемные, и тогда окажется, что искать выход из них придется каждый раз заново. Здесь-то и срабатывает форма организационно-деятельностной игры. Мне, конечно, легко возразить, что успехи демократии в России пока достаточно проблематичны. Но и опыт, о котором я говорю, не носит массового характера, хотя получивших его десятков тысяч людей более чем достаточно для серьезного разговора. Кроме того, я вполне согласен с Гельмутом Шмидтом, подчеркивающим применительно к текущей ситуации в России (см. «Независимую газету» 22.03.01), что процесс становления демократии – процесс исторический, т.е. измеряемый если не столетиями, то десятилетиями и жизнью поколений (14 ). В целом для обсуждаемой книги характерно то, что скептики иронически называют «железобетонной рациональностью». Человек не вполне рациональное существо. Если и можно разрабатывать «теоретические основы технологии рационализации личности» (я-то думаю, что нельзя, не говоря о том, что этически это предприятие очень сомнительное) или обсуждать прожекты массовой «рационализации общества», то уж рассчитывать на их реализацию просто наивно. Точно так же я бы не стал говорить о «рациональной демократии» или «рациональном открытом обществе». Здесь принципиально важно различать демократию, открытое общество и т.п. как идеальные типы общественных отношений и общественного устройства, с одной стороны, и их реализацию в жизни, человеческой практике – с другой. Интенция рациональности присутствует в самих идеях демократии и открытого общества (я думаю, что Карл Поппер работал как раз на пределе, если можно так выразиться, «разумной рациональности»), а дополнительные эпитеты вызывают легкое недоумение: если имеются в виду идеи, то как автор представляет себе нерациональную демократию и тем паче нерациональное открытое общество? Если же имеется в виду практическое воплощение этих идей, то говорить надо было бы не о них (т.е., демократии и открытом обществе), а опять же о рациональной системе реализации подобных идей. В еще большей мере сказанное касается «рациональной свободы». В свете упоминавшейся «технологии рационализации личности» и «рационалистических преобразований общества в социопсихологической сфере» «рациональная свобода» связывается в понимании читателя с ограничением свободы как таковой. С какой стати я должен ограничивать свою свободу рамками рациональности?! Вполне достаточно того, что, как гласит американская пословица, «свобода моих кулаков кончается у носа моего соседа». Я бы даже сказал больше: на бытовом уровне у подлинно свободного человека вырабатывается соответствующий рефлекс, и в обычной жизни рационализация ему не только не нужна, но и вредна. Это был бы шаг назад по сравнению с уже выработавшимся автоматизмом. Рационализация нужна, чтобы выработать такой автоматизм. По совокупности сказанного можно сделать два замечания. Во-первых, существующую систему принятия общественно важных решений, конечно, можно и нужно менять. Но я говорил бы в связи с этим не только и даже не столько о повышении рациональности «в лоб», сколько о перестройке системы интеллектуального обеспечения общественно-политических преобразований, или, как принято говорить, принятия и реализации политических решений (а в России, скорее, об ее создании). Во-вторых, корень зла я бы искал соответственно не в недостатке рациональности, а в отсутствии у большинства наших интеллектуалов идеальной действительности. Не зря же три поколения советских людей воспитывались в духе вульгарного материализма! Но об этом надо было бы писать другую книгу. Вернемся, однако, к уже написанной. Прокламируя и развивая идею процедурной рациональности, в своих построениях Олег Савельзон молчаливо исходит из понимания рациональности как рациональности научной. Одно другому не мешает, но кто сказал, что научная рациональность - единственно возможная трактовка рациональности? Еще в 1989 г. на очередных чтениях памяти Б. Грязнова в Обнинске Г. Щедровицкий и его ученики обсуждали другие возможные трактовки рациональности, в частности, проектную (15). Под проектной рациональностью понимается сообразность замысла или решения возможностям их реализации; под научной – напротив, сообразность известным законам жизни природы и общества. Фундаментальное различие этих трактовок рациональности становится особенно очевидным, если учесть, что научно рациональные замыслы и решения будут таковыми во всех однотипных случаях жизни (по крайней мере, в границах действия соответствующих законов природы и общества), тогда как проектно рациональные могут квалифицироваться так (или иначе) только в конкретной ситуации. Во избежание недоразумений добавлю, что рассматриваю различение научной и проектной рациональности как «ортогональное» к веберовской типологии. То есть, научно, или проектно рациональные замыслы и решения могут быть (или не быть) одновременно целе-, ценностно- и/или процедурно-рациональными. Понятие рациональности оказывается многомерным, и выясняется, что при всем обилии посвященных ему исследований мы делаем только первые шаги в его проработке. Что касается проекта Савельзона, то он, возможно, вполне рационален в рамках существующей «науки принятия решений», но квалифицировать его как проектно рациональный по изложенным соображениям вряд ли уместно. Нашего автора, однако, мало занимают собственные основания. Думаю, что не без влияния американского прагматизма (я имею в виду организацию и финансирование научной работы, а не философию) он стремится к практическим результатам, и в тех случаях, когда его методы и средства оказываются релевантными ставящимся задачам, он вырабатывает среди прочего рекомендации, которые могут оказаться полезными. Все здесь, понятно, зависит от ситуации. Сторонники науки принятия решений могут сказать, что одна книга, даже самая хорошая, не репрезентативна для целой научной дисциплины. Возможно. Но материала для размышлений в книге Савельзона более, чем достаточно, в том числе и об этой дисциплине. На мой взгляд, эта книга представляет собой характерный пример той самой неконтролируемой экспансии естественно-научного подхода, о которой шла речь в начале. По совокупности сказанного я сомневаюсь в том, что "наука принятия решений" в своем нынешнем виде по гамбургскому счету может считаться наукой. Да и зачем это ей? Вспоминая Р. Фейнмана, я бы сказал, что вовсе не все полезные мыслительные построения надо квалифицировать как науку. Наука исследует идеальные объекты. Но есть масса, в том числе вполне доброкачественных аналитических разработок, концептуальных, программных, проектных и т.п. построений, которые относятся к феноменальной данности, а потому ситуативны и имеют к науке достаточно отдаленное касательство. Сходная ситуация, также имеющая отношение к "науке принятия решений", возникает и при безоглядном расширении предмета научной дисциплины, области ее "юрисдикции". Я вспомнил бы по этому поводу квалификацию психологии, данную ей Р. Коллингвудом: понимаемая как наука о духе, психология оказывается величайшим мошенничеством ХХ века (16). Думаю, что в этом ключе было бы полезно критически проанализировать основания таких разных наук как, например, экология человека, геополитика (коли она тоже претендует на статус науки) или кибернетика (понимаемая согласно Н. Винеру как всеобщая наука об управлении). Я уж не говорю о таких странных новообразованиях в науке как теория модернизации или транзитология. Думаю, что сходство ситуаций (в том числе, в разных странах), изучаемых аналитиками, не является достаточным основанием для объявления их деятельности наукой. Практическое значение такого анализа я вижу в проведении границ осмысленности утверждений и рекомендаций аналитиков, теоретическое – в указании места и функций науки (в первую очередь естественной) в мире человеческой деятельности. В заключение я предложил бы применительно к обсуждаемой теме правило, диаметрально противоположное категорическому императиву Канта. В практике следует пользоваться только такими иаучными рекомендациями, которые имеют четко прописанные границы применимости и не допускают универсализации. Универсальные рекомендации, как правило, псевдонаучны. Пользуюсь случаем поблагодарить Олега Савельзона за стимулирующую дискуссию, без которой эти размышления не приобрели бы своего нынешнего вида. Примечания Судьбы естествознания: современные дискуссии. ИФ РАН, М., 2000. Поппер. К. Логика и рост научного знания . М. 1980. Oleg Savelzon. Russia and Israel in the XX! Century. Prospects of Developing a Rational Open Society. Liberty publ. house. N.-Y., 2000, 208 p. ( Олег Савельзон. Россия и Израиль в ХХ! веке. Перспективы развития рационального открытого общества. Свободный изд. дом. Нью-Йорк, 2000, 208 с.) Во всяком случае интеллектуальное обеспечение политических решений у нас совершенно недостаточно. Утверждаю это не голословно, а по опыту личного участия в работе над концепциями перехода России к устойчивому развитию, национальной безопасности, государственного строительства – характерно, что эта последняя превратилась в ходе разработки в концепцию административной реформы. Мои попытки инициировать более глубокое обсуждение этих тем (см. М. Рац. Политика развития: первые шаги в России. М. Касталь, 1995; М. Рац, Г. Копылов, Б. Слепцов. Концепция обеспечения безопасности, М. Касталь, 1995; М. Рац. Административная реформа: вышедшая из моды тема или жизненная необходимость? Независимая газета, НГ- сценарии, №9, 1998 и др.) не привели к заметным переменам. Simon H. Rationality as process and product of thought. The American economic review, v.68, #2 (Papers and proceedings…), p.1-16., 1978. Щедровицкий Г.П. Культуротехника и культурология с системодеятельностной точки зрения. Кентавр, №21, 1999. Вебер М. Избранные произведения. М. Прогресс, 1990. Рац М.В. Методы и средства работы журналиста. В сб. Роль прессы в формировании в России гражданского общества. М. 1999. Газетный вариант: Сценарии Независимой газеты №1, 1998. Здесь, действительно, можно привести большую библиографию. Ограничусь важнейшей книгой: Щедровицкий Г.П. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. Курс лекций. М. 2000. Поппер К. Нищета историцизма. М., Прогресс, 1993. Рац М.В. Политика развития. М., Касталь, 1995. Хабермас Ю. Демократия, разум, нравственность. М., Academia, 1995. Попов С.В.,Щедровицкий П.Г. Конкурс руководителей. М., Прометей, 1989. Дело о Байкале. Первая международная общественная экологическая экспертиза “Байкал”. Публикация материалов. Иркутск, 2000. См. также множество журнальных и газетных статей. Вообще об этом писали многие от Эдмунда Берка до Ральфа Дарен

09.11.2009 11:20:43